Надо многое успеть сделать — когда я вернусь…
Цветочный аромат густо вливался в открытое окно и рождал расслабленные приятные видения, пока в спокойный сумрак маленького двора не стал проникать неясный сторонний шум. Он постепенно приближался, неизвестно с какой стороны холма. Наконец, стало слышно: по нижней улице ползет очередное шествие националистов.
Их самих не видно, но чуть дальше по склону — на оконных стеклах фасадов домов и в низеньких городских облаках — заметались огни горящих факелов, и все отчетливей доносился накатывавшийся многотысячный рык:
— …Украина! — зачинал мегафон.
— Понад усэ!!! — ревела толпа.
— Москалив!.. — заходился мегафон.
— На ножи!!! — подхватывала толпа.
И с новыми силами:
— Слава нации!..
— Смэрть ворогам!!!
Эхо гулко разносило рявканье по замершему городу, отблески десятков факелов играли в окнах ярче и злее, и даже запах факельной гари оказался заброшен в дворик порывом вздорного ветра. А потом — побыв несколько минут где-то рядом — огненные сполохи, сиплые крики и шум толпы стали не торопясь, по-хозяйски удаляться, медленно угасая за поворотом соседних улиц.
Да едкая гарь, цепляясь за вечерний туман, еще некоторое время першила в воздухе. Пока не растворилась в тишине наступившей очень темной, черной ночи.
***
Сначала я подумал, что впереди случилось серьезное ДТП. Автомобильная тянучка медленно объезжала какое-то еще невидимое препятствие на узкой улице. Скорость упала до пешеходной и я опустил тонированное стекло, чтобы лучше увидеть случившееся — может, позвонить коллегам и вызвать телерепортеров? Подъехав поближе, я понял, что это не обычная авария.
На противоположной стороне улицы стояла недорогая импортная малолитражка с разбитым вдребезги ветровым стеклом. На водительском сиденье сидел окровавленный мужчина, кровь густо заливала его лицо, и он, прикладывая руки к лицу, будто умываясь, пытался кровь остановить.
Вокруг машины металась растерянная женщина, наверное, его жена: «Вызовите скорую, помогите!» – кричала она обращаясь к окружающим. «Уже вызвали! «, — хмуро отвечали ей с тротуара. «За ленточку, за георгиевскую ленточку стекло разбили и водителя избили», — громко сообщал кто-то из очевидцев в телефонную трубку.
А в отдалении, в лоскутной тени деревьев кучковались человек пять с увесистыми битами и вызывающе громко смеялись, видимо, смакуя детали нападения. Особый смех у них вызвала беспомощно мечущаяся хозяйка разбитой машины.
Пробка закончилась, никому звонить я не стал. Они приехали самостоятельно: вечером в местных новостях я видел сюжет о том, что водитель своей наглой ленточкой на автомобиле сам спровоцировал столкновение с патриотически настроенной молодежью.
***
Он мне позвонил в апреле – события на Восточной Украине уже начали окрашиваться кровью. В феврале, после стрельбы на майдане мы с ним почти поругались, ибо у каждого была своя точка зрения на произошедшее. Потому его звонок стал неожиданностью:
— Я хочу приехать и во всем разобраться.
— Разумеется, приезжай, – ответил я.
Встретились мы сдержанно. Каждый был готов спорить и доказывать свою правоту. Осторожно, старясь ненароком не оскорбить друг друга, мы говорили о происходящем. И ему, и мне было понятно, что действует сторонняя сила – направляющая и убивающая, но мы расходились в объяснениях её появления. Наша аккуратность в беседе диктовалась чувством страха: буквально одно неосторожное слово, и многолетняя дружба будет разорвана, выброшена на свалку, как старая рваная тряпка.
– Это страну уже не сшить, надо разводиться! – мне показалось, что я ослышался. Что говорит ярый патриот, плоть от плоти Площади, один из её главных идеологов?!
– Но ты же побоишься об этом написать…
– Не побоюсь, – запальчиво выкрикнул он. И дальше уже не сдерживаясь:
– Но, предупреждаю, если «твои» пойдут дальше, я возьму в руки оружие и буду стрелять!
На последнем слове он сорвался почти в писк и закашлялся.
На прощание мы молча обнялись. В стране начиналась гражданская война.
***
Я ехал поездом в Москву на очередное телешоу и очень переживал, не возникнет ли проблем на границе? В Харькове люди митинговали, на Донбассе люди стреляли, в Одессе людей жгли. Однако границу я прошёл спокойно – обычная неприятная процедура сверки гражданина и его изображения: многозначительное топтание пальцами по клавиатуре, будто в этом электронном устройстве и таится вся правда обо мне. Экая глупость!
Отъехав от Белгорода уже порядочное расстояние и окончательно убедившись, что еду в купе один (поезда в это тревожное ходили полупустые), я извлек заначку. Восхитительное чувство уединения и миновавшей опасности подкрепил богатырским глотком припасенного коньяку, намереваясь безмятежно уснуть.
Расстелился, но сон не шел. Поезд трясся и дрожал, лязг колес и ослепительный свет пролетавших станционных фонарей не давал заснуть, и неожиданное острое чувство тоски пронзило меня. Сначала просто укололо, а потом и навалилось всей силой. В лязге железа мне услышался стук колес поездов далекого восемнадцатого, девятнадцатого годов, мечты их испуганных пассажиров о спасении где-то за безопасным рубежом. Подумать только: сто лет – и те же чувства страха, недоумения, неизвестности…
И в тревожном свете фонарей мне почудились крымские маяки, остававшиеся на родных берегах – последнее, что видели эмигранты. И чувство полной безысходности. Было всё – и не осталось ничего.
Только сейчас я понял, насколько измотан – физически и душевно. Выпил еще и заснул.
Как убитый.
***
«Будет все хорошо, Вы будете в Харькове, любимом Харькове, где люди будут Вам улыбаться и благодарить Вас за любовь к Украине, к Харькову, потому что Вы честный и порядочный Человек… Это все будет, точно!» (из переписки в фейсбуке)
Когда я вернусь нужно будет сделать множество дел:
Надо будет заехать на кладбище, поклониться родным могилам, которые — несмотря на своё пугающее название — дают силы жить и оставаться человеком.
Надо сделать пару-тройку звонков. Удивить и обрадовать внезапным появлением, и вместе вкусно покушать, и узнать свежие сплетни. Давно не слышал свежих харьковских сплетен.
Нужно успеть увернуться от объятий всяческих мерзавцев, и простить тех, кто заблуждался, и переступить через тех, кто предал.
Пройтись по тихому центру и постараться избежать горести по украденным годам. Просто пройтись и посмотреть, что изменилось за время отсутствия.
Необходимо отказаться от искуса сходу полезть исправлять. Это уже другие люди, другая страна и не то здоровье.
Постоять на Университетской горке, гуляя рассеянным взором от собора к собору. Побыть возле памятника Гоголю и послушать, как плавный вальяжный шорох шин на Сумской сменяется энергичным дробным звучанием брусчатки под колёсами автомобилей.
Зайти в рюмочную-рассыпуху и впитать, что говорят люди. Надо многое успеть сделать — когда я вернусь…
Свежие комментарии